(Александр Константинович ЛАПТЕВ E-mail:lit@irnet. Ru)

Я сторонник здорового образа жизни. В свои сорок три года бегаю каждый день около часа, активно занимаюсь айкидо (3-4 интенсивные тренировки в неделю), работаю на двух работах, пишу повести и рассказы. Серьезных проблем со здоровьем не имею, хотя в молодости и давление прыгало, и желудок побаливал, и сердце не всегда билось ровно. Видимо, потому, что пил тогда спиртные напитки без всякой меры.
Весной 1985 года мы слушали на работе записи лекций академика Углова о вреде алкоголя и о том, как вымирает наш несчастный темный народ. Я тогда пил в свое удовольствие. Все в меня лезло — водка, вино, коньяк, пиво, наливки разные. Благо, недостатка не было. Меня иногда на такси домой привозили, порядком поднабравшегося. Бывало, драться лез, если под руку кто-то попадался. И вдруг все это закончилось! Послушал я двухчасовую лекцию академика и решил неожиданно для всех: все! хана! баста! Бросаю пить к такой-то матери! Буду спасать отечество от вымирания, от самоубийств и от деградации. Случилось это, как сейчас помню, второго мая тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. То есть лекцию я прослушал за неделю до этого, а случай проверить представился второго мая — в день рождения тестя. А тесть с тещей и все остальные родственники привыкли уже, что я пью как лошадь. А тут приехал я, сел за стол, сижу. Мне рюмку наливают, а я говорю: ни-ни! Не буду пить. Они: почему? Я: бросаю эту пагубную привычку, буду нацию спасать. Они: от чего ты ее будешь спасать, едрит твою через коромысло? (Люди простые были, потомственные железнодорожники). А я им: от этого самого — от пьянства и от помешательства. Вы, братцы мои, сами не знаете, что делаете. Один ваш сын спился уже (а ведь совсем недавно военным майором был, то есть летчиком на самолете!). Второй на глазах спивается (жена за ним через день на работу бегала). Дочь (жена моя) пока еще держится, а вот зять (то есть я сам) — готовый кандидат в пьяницы. Вы радоваться должны, что я пить бросаю, а не уговаривать меня, да не приставать с вопросами о том, кто кого уважает, и прочими глупостями. Сказал — бросаю, значит, баста. Мое слово тверже гороху. Вы меня, видать, еще не знаете. Иначе не стали бы молоть языками всякую чепуху!
В общем, бросил я пить. То есть напрочь. Ни пива, ни шампанского, ни водки больше не пил. Сколько я словесных баталий выдержал, сколько насмешек от женского пола стерпел — об этом можно отдельную книгу написать. Ну не могли люди видеть мою трезвую харю. Сами нажирались как свиньи, а я на них глядел — и так тоскливо было у меня на душе, что не высказать. Впервые в жизни я оказался белой вороной, отгородился от всех непроницаемой стеной, примерно как Венечка Ерофеев, который не бегал в туалет после пива, а все остальные бегали и через это дело сильно обижались на Ерофеева, обвинив его в гордыне и отрыве от всех остальных. Про меня примерно так же думали. А я нисколько не гордился. Даже напротив — печалился про себя. Просто не хотел пить. Имею право я не пить? Имею. Отчего же все так злятся? До сих пор я этого не знаю.
На все события я теперь смотрел трезвыми глазами, и жилось мне от этого уже не так беззаботно и весело. Я что-то стал задумываться да печалиться. Поеду ли в гости — все пьют и пляшут — мне не пляшется. Смотрю ли в телевизор — все радуются и рукоплещут очередному пленуму ЦК КПСС, — а мне взгрустнется вдруг с чего-то. Приступы внезапной меланхолии все чаще настигали меня, так что я стал недоумевать: с чего бы? Неужто оттого, что я пить бросил? Радоваться надо бы такому счастью, а я грущу.
Чтобы как-то поправить настроение, я стал бегать по утрам. Жил я на окраине города, а это очень удобно: завернул за угол дома и беги в чисто поле, хоть до самой китайской границы, никто тебя не остановит. Но я по первости так далеко не забегал. Пробегусь пару-тройку километров — и домой. Душ принять, костюм напялить и ехать на работу. Раз в неделю, по пятницам, после работы я бежал часовой кросс. Кроссы эти мне очень запомнились (особенно то, что после них было). Бежишь сначала тяжело, с надрывом (я с детства не любил длинные дистанции). Но где-то на сороковой минуте тяжесть отступает, тело становится легким, несешься уже как на крыльях, все ускоряясь, жадно глотая воздух и словно бы воспаряя к звездам! Кругом ночь, холод, ни души вокруг, ты один бежишь сквозь снежную пустыню и слушаешь скрип шагов по снегу да собственное тяжелое дыхание. Славное это было состояние. Почти наркотическое. Этакое опьянение кислородом, когда тебя распирает жизненная сила, глаза расширены и все близко, и все дорого, все окрашено в радужные краски и все тебе по силам. Примчишься домой — одежду прочь, скорее в душ, потом горячий чай с лимоном. Приходишь постепенно в себя и чувствуешь такой переизбыток сил, так тебе тесно в узких комнатах, что не знаешь, куда себя деть. Ляжешь на диван, закроешь глаза и пошел летать среди звезд, представлять себе диковинные страны, сказочных дикарей на тропических островах, сверкающие под ослепительным солнцем глыбы льда, тяжко плывущие по стынущему полярному океану. А вот горный орел, широко раскинув крылья, парит над уснувшей землей, высматривая добычу; над головой его бездна, в которой пылают мириады солнц, беззвучно взрываются галактики, миллиардолетняя Вселенная свершает свое движение из вечности в вечность, а здесь ничтожнейшие пылинки разума страдают и борются, рождаются и умирают, поют песни любви, корчатся в предсмертных муках, сами не зная, для чего и зачем, ради какой великой цели. Так я лежал в каком-то трансе — пять минут, пятнадцать, полчаса, час. В моем воображении протекали столетия, сменялись эпохи, а я витал где-то сверху, словно бесплотный дух, удивляясь и радуясь, содрогаясь и умирая вместе с ничтожнейшими тварями и гигантскими сверхновыми звездами...
Меня потянуло на книги. Я стал читать Заболоцкого, Фета, Блока («Я все так близко, и все далеко, что стоя рядом, постичь нельзя...»). Достоевский меня поразил своим «Идиотом». Я, помню, читал его так, как никогда ни одну книгу не читал. Так живо и зримо мне представлялись все герои, что я мог бы с ними разговаривать. Так ярко я видел картины прошедшей эпохи, что меня в дрожь бросало от сознания, что все это кануло в Лету, что люди — миллионы людей! — со всеми своими заботами и мечтами, с родственниками и домами, с интригами и роковыми страстями — они все сгинули! Страшно мне это было. Страшно и дико! Мне и сейчас жутко от того, что все проходит, что миллиарды людей со всеми своими фетишами сходят в могилу.
Я стал потихоньку замыкаться в себе. Нет, внешне все оставалось по-прежнему. Я так же играл в футбол и шахматы, ходил в походы и радовался каждому новому дню. Но что-то неуловимо изменилось в моей жизни, словно в привычную бравурную музыку вплелась почти неслышная печальная нота, будто кто-то нашептывал мне на ухо: остерегись! Остерегись! Бойся!.. — Чего остерегаться и бояться, я не знал. Природная самоуверенность не позволяла мне углубляться в подобные вопросы. Я был все так же весел и шутлив. На футбольном поле меня не могли остановить сразу три защитника. В компании затыкали уши от бесконечных анекдотов и каламбуров. Когда я проводил дискотеки — народ валился с ног от изнеможения. Коллеги по работе уже издали улыбались, завидя меня, поднимали в приветствии руку и радовались неизвестно чему. Таково, видно, свойство молодости — распространять вокруг себя тепло и радость существования — одним своим видом — глупым и самоуверенным. К тому же я был не зол. Я никогда не был зол. Вспыльчив — да, это было. Но злым — нет, не был. Это все чувствовали, и это всем нравилось. Я не мог без причины ударить человека. На футбольном поле никогда не бил соперника сзади по ногам, даже если этот соперник меня самого мутузил со страшной силой. Все это тянуло ко мне людей, а я от них все больше отдалялся. Многих я вовсе перестал понимать. Жаловались, к примеру, на очереди за водкой, на то, что приходилось лазать по головам, чтобы купить заветную емкость. А я удивлялся: на кой ляд вам эта гадость? Да еще с такими муками! Вы лучше бы себе кеды купили да костюм спортивный, да пошли бы побегали. В ответ крутили пальцем у виска и выразительно на меня смотрели. Считали это блажью, которая скоро пройдет. Как же они просчитались, Боже ты мой, как просчитались!
В 1986 году меня назначили начальником сектора, в котором работало пятнадцать человек. Я стал самым молодым руководителем во всем конструкторском бюро. Многие не понимали, как это возможно. Я сам не верил своему счастью. Однако это произошло. Теперь я вставал в половине шестого, с тем чтобы, совершив утреннюю пробежку, успеть на семичасовой автобус. Я взял за правило приезжать на работу по субботам, а иногда и по воскресеньям. Таким неслыханным манером, за три года, из полного обалдуя и скрытого вредителя я превратился в передовика производства и трудоголика.
Несмотря на такую загруженность, я продолжал играть в футбол (три тренировки и одна-две игры каждую неделю), стал практиковать систему закаливания и голодания небезызвестного Порфирия Иванова, увлекся «Тайной доктриной» госпожи Блаватской и «Агни Йогой» Рерихов, а еще нужно было уделять время семье, а еще — когда-то отдыхать, ходить в походы, ходить по Байкалу на байдарке и спать у костра.
В восемьдесят девятом я уже бегал каждое утро по сорок-пятьдесят минут, а по воскресеньям бежал двухчасовой кросс. Алкоголь по-прежнему был под запретом. Обливания холодной водой также вошли в привычку. На футбольном поле меня не всегда успевали поймать, а иногда не могли толком рассмотреть. На работе я тоже довольно быстро перемещался — некогда было чаю выпить.
Душа моя рвалась куда-то вдаль, за горизонт. Мне было тесно в городе, в стране даже. Хотелось куда- нибудь в тропики, на великие американские озера, в Австралию. Я смутно чувствовал огромность мира. Почему же мы сидим на месте как привязанные и боимся уйти с привычного маршрута? Что-то происходило в мире — великое, значительное — без моего участия. Почему я в стороне? И где заваривается эта мировая каша? Смутное недовольство и странные чувства закладывали фундамент будущих душевных взрывов и прозрений. Я мечтал сделать катамаран и ходить под парусами по всему Байкалу. С жадностью читал описания яхт, продававшихся тогда в магазинах (стоимостью от пяти тыс. рублей и выше). Чуть было не купил зеркальный телескоп, чтобы смотреть на звезды, и стал учить английский язык с целью общения с зарубежными братьями по разуму. Вот до чего трезвость доводит! Если бы я пил, как все, то не мечтал бы о дальних странах, не повторял бы про себя волшебные строки:
Случайно на ноже карманном Найди пылинку дальних стран — И мир опять предстанет странным, Закутанным в цветной туман!
Этот цветной туман не давал мне покоя. В душе моей что-то назревало. Я метался, не зная, куда приложить свои силы и чем успокоить мятущееся сердце.
Осенью девяносто первого года я взял случайно в библиотеке книгу Д. Лондона «Я много жил», составленную В. Быковым, с его же вступлением и подробным биографическим очерком. И вот эта книга, попавшая ко мне в трудную минуту, указала мне путь. Я решил стать писателем! Вся моя дальнейшая жизнь должна быть посвящена решению этой грандиозной задачи. Лондон указал мне способ достижения цели — упорнейшая работа во всякое время дня и ночи, полное самоотречение, вера в собственные силы, готовность к потерям и потрясениям и безусловное согласие отдать жизнь во имя этого всего.
Первые рассказы я писал прямо на работе. Бегая кроссы по пересеченной местности, вспоминал своих героев и придумывал для них реплики. На совещании молодых писателей в Москве весной 94-го меня приняли в Союз писателей — по рукописям (случай почти уникальный). В этом же 94-м, только уже летом, двадцать второго июня, я защитил кандидатскую диссертацию в НИИ мощного приборостроения в Ленинграде.

bez-alkogol.ru   E-mail -  mist498@yandex.ru

2010